Конопля горят глаз

Как над землей встает заря, C D Em Зазеленеет конопля, И в месте с этой коноплей Травой святой Мы просыпаемся с тобой. C D G Em Горит косяк и у тебя глаза. Исполнитель: Конопля, Песня: Косяк горит и у тебя горят глаза , Продолжительность: , Размер: МБ, Качество: kbit/sec. Как над землёй встаёт заря, Зазеленеет конопля, И в месте с этой коноплёй. Травой святой. Мы просыпаемся с тобой. Горит косяк и у тебя глаза горят.

Конопля горят глаз

МЕДИКАЛ КОНОПЛЯ

Эрнани, держась в отдалении, не спускает с него сверкающих глаз. Входят слуги с факелами. Барон приказывает им стать в два ряда до двери в глубине сцены. В это время донья Соль медлительно подступает к Эрнани. Повелитель смотрит за ними. Двор перед домом Сильвы. Налево высочайшие стенки дворца с окном, выходящим на балкон.

Под окном дверца. Направо, в глубине, дома и улицы. Окна в домах где-то освещены. Дон Карлос идет впереди. Шапки у их опущены на глаза. Все закутаны в длинноватые плащи, полы которых приподняты шпагами.

Повелитель ходит в глубине, с нетерпением поглядывая на освещенные стекла. Оба придворных беседуют на авансцене. Оба сеньора, кланяясь, уходят. Дон Карлос глядит им вслед; потом ударяет в ладоши, выдерживая паузы. При втором ударе окно растворяется, и донья Соль, в белоснежном, выходит на балкон. Закрывает окно, свет гаснет; мало погодя раскрывается дверца, и со светильником в руке возникает донья Соль. На ее плечах плащ. Повелитель оборачивается и лицезреет Эрнани, стоящего за ним в тени, со скрещенными руками под длинноватым плащом, в широкополой шапке, не скрывающей лица.

Донья Соль вскрикивает, бежит к Эрнани и заключает его в объятия. Эрнани в темной задумчивости трогает эфес собственной шпаги, позже в один момент оборачивается к королю и разламывает клинок о камень. Колокольный звон усиливается. Смутный гул; факелы и свечки во всех окнах, на всех крышах, во всех улицах. Фамильная портретная галерея. Большой зал, увенчанный портретами в пышноватых рамах, с герцогскими коронами и золотыми гербами.

В глубине высочайшая готическая дверь. Меж портретами набор орудия различных веков. Донья Соль, в белоснежном, стоит у стола, дон Руй Гомес де Сильва посиживает в высочайшем герцогском кресле, изготовленном из дуба. Дверь в глубине раскрывается. Заходит Эрнани, переодетый пилигримом. Барон встает и идет ему навстречу. В глубине распахивается двустворчатая дверь.

Заходит донья Соль в свадебном наряде. Сзаду нее пажи, слуги; две прислужницы несут на бархатной подушечке серебряный чеканный ларец, и ставят его на стол. В ларце - драгоценности: герцогская корона, браслеты, жемчуг вперемежку с бриллиантами. Эрнани, пораженный, практически задыхаясь, глядит пылающими очами на донью Соль, не слушая, что говорит барон.

Все в изумлении оборачиваются. Он разрывает балахон пилигрима, кидает его к ногам и стает пред всеми в наряде горца. Опосля ухода барона донья Соль делает несколько шагов, чтоб последовать за своими прислужницами, но останавливается и, как лишь они выходят, в тревоге подступает к Эрнани. Эрнани останавливает прохладный и как бы небрежный взор на свадебных драгоценностях, разложенных на столе, качает головой, и глаза его загораются.

Обнявшись, они глядят в глаза друг другу, ничего не видя, не слыша. В дверь в глубине заходит дон Руй Гомес. При виде их он, остолбенев, останавливается на пороге. Дон Руй Гомес, вздрогнув, оборачивается и вперяет в донью Соль ужасающий взор. Она кидается к его ногам. Дон Руй Гомес подступает к раме 1-го из портретов - собственного собственного, который висит с края налево, и надавливает пружину.

Портрет поворачивается, как дверь, и обнаруживает тайник, находящийся за ним в стенке. Потом барон оборачивается к Эрнани. Донья Соль быстро опускает вуаль. Двери распахиваются настежь. Заходит дон Карлос в военном наряде, сопровождаемый толпою дворян, вооруженных, как и он. За ними бойцы с протазанами, аркебузами и арбалетами. Дон Карлос приближается медленными шагами; левая рука его на эфесе шпаги, правая - на груди.

Он устремляет на старенького барона взор, полный подозрения и гнева. Барон идет к нему навстречу и приветствует его глубочайшим поклоном. Все ожидают, охваченные страхом. В конце концов повелитель, подойдя вплотную к барону, быстро поднимает голову. Два офицера уходят. Остальные устанавливают боец в три ряда от короля до главенствующего входа. Дон Карлос оборачивается к барону.

Барон, скрестив руки, опускает голову и некое время остается погруженным в раздумье. Повелитель и донья Соль молча наблюдают за ним, обуреваемые противоположными эмоциями. В конце концов барон поднимает голову, идет к королю и, взяв за руку, медленными шагами подводит его к самому старому из портретов, которым начинается их ряд, справа от зрителя. Заметив гневный жест короля, пропускает ряд портретов и перебегает к трем крайним, слева от зрителей. Дон Руй Гомес низковато склоняется перед владыкой, берет его за руку и подводит к крайнему портрету, который служит дверью в тайник, где укрыт Эрнани.

Донья Соль смотрит за герцогом взглядом, исполненным волнения. Присутствующие молча ожидают. Удовлетворенность доньи Соль. Движение посреди присутствующих. Повелитель удаляется в гневе. Он вдруг останавливается и несколько мгновений остается погруженным в молчание: губки его дрожат, взор пылает. Дон Карлос приближается к донье Соль и желает ее увести с собой. Она отыскивает защиты у дона Руй Гомеса.

Донья Соль медленными и жесткими шагами подступает к ларцу, где спрятаны ее драгоценности, открывает, берет оттуда кинжал и прячет его у себя на груди. Дон Карлос подступает к ней и дает ей руку. Дон Руй Гомес был, по-видимому, погружен в свои мысли, но здесь он оборачивается и делает несколько шагов.

Барон опускает голову, как будто во власти истязающей нерешительности; потом поднимает взгляд к портретам и простирает к ним руки. Провожает взором короля, - тот медлительно уходит с доньей Соль; потом кладет руку на рукоять собственного кинжала. Ворачивается на авансцену, задыхаясь, ничего не видя и не слыша. Взгляд его устремлен в место, руки скрещены на вздымающейся груди. Повелитель уходит с доньей Соль, и вся окружение следует за ним, попарно, торжественно, каждый соответственно собственному рангу.

Выходящие вельможи обмениваются тихими словами. Поднимает глаза, оглядывается по сторонам и лицезреет, что остался один. Подбегает к стенке, снимает две висячие там шпаги, ассоциирует их длину и кладет на стол. Ворачивается к портрету и надавливает пружину. Тайник раскрывается. Подземелье гробницы Карла Великого в Ахене.

Высочайшие ломбардские своды. Широкие и низкие колонны с романскими арками и капителями из цветов и птиц. Направо гробница Карла Великого с полукруглой бронзовой дверцей. Глубины подземелья не видно. Взгляд пропадает в сводах, лестницах, колоннах, тонущих во мраке. Дон Карлос; дон Рикардо де Рохас, граф де Касапальма, с фонарем в руке. Длинноватые плащи, шапки с опущенными полями. Дон Рикардо кланяется и уходит.

Дон Карлос, оставшись один, погружается в глубокую задумчивость. Руки его скрещены на груди, голова опущена; потом он выпрямляется и подступает к гробнице. Заговорщики рассаживаются полукругом на могильных плитах. 1-ый из их обходит других, и каждый от его факела зажигает свечу, которую держит позже перед собой. Потом тот, кто был с факелом, молча садится в середине полукруга на гробницу, которая выше остальных. Заговорщики пишут свои имена на листках, складывают их и один за иным кидают в одну из могильных урн.

Слышен отдаленный пушечный выстрел. Все замирают. Дверь гробницы приоткрывается, и дон Карлос, бледноватый, возникает на пороге. 2-ой выстрел. 3-ий выстрел. Дон Карлос раскрывает дверь настежь и остается на пороге. Заговорщики, дон Карлос; позже дон Рикардо, вельможи и стража; повелитель Богемский, барон Баварский, позже донья Соль. Все факелы разом гаснут. Глубочайшее молчание.

Повелитель делает шаг в темноту, так густую, что в ней с трудом можно различить неподвижных и онемевших заговорщиков. При этом звуке все место подземелья наполняется бойцами с факелами и алебардами. Впереди барон Алькала и маркиз де Альмуньян. Рикардо кланяется и уходит. С факелами и фанфарами возникают повелитель Богемский и барон Баварский, оба в парче, с коронами на головах. Бессчетная окружение германских вельмож несет имперское знамя - двуглавый орел с гербом Испании на груди.

Бойцы расступаются и, выстроившись шеренгой, дают проход к императору двум избирателям, те склоняются перед ним. Он приветствует их, приподняв шапку. Протягивает руку для поцелуя поначалу ему, позже барону Баварскому, потом отпускает обоих избирателей, которые отвешивают ему маленький поклон. По знаку барона Алькала охрана тесновато их окружает. Терраса Арагонского дворца. В глубине балюстрада лестницы, теряющаяся в саду. Направо и налево двери, выходящие на террасу, которую в глубине сцены замыкает балюстрада с 2-мя рядами мавританских аркад; через их видны дворцовый парк, фонтаны в тени деревьев, боскеты с блуждающими посреди их фонариками, и в глубине - готические и арабские вышки освещенного дворца.

Слышны отдаленные фанфары. Маски, домино, рассыпанные здесь и там, поодиночке либо группами проходят по террасе. На авансцене группа юных вельмож, с масками в руках, смеется и громко говорит. Темное домино медлительно проходит по террасе в глубине сцены. Все оборачиваются и смотрят за ним очами, что оно, по-видимому, не замечает. Входят Эрнани и донья Соль, под руку. Донья Соль в пышноватом свадебном наряде; Эрнани в черном бархате с ног до головы, с цепью Золотого руна на шейке.

Сзади их - масса масок, дам и сеньоров, образующих свиту. Два богато одетых пажа следуют за ними, четыре негра предшествуют им. Присутствующие выстраиваются в ряд и приветствуют их поклонами. Эрнани и донья Соль остаются одни. Шаги и голоса удаляются, позже замолкают.

В начале последующей сцены равномерно умолкают фанфары, и гаснут одни за иными удаляющиеся огни. Понемногу наступают молчание и ночь. Тревожно смотрит за всеми его движениями. Эрнани в один момент останавливается и проводит рукою по лбу. Драма «Эрнани» была написана как бы в ответ на запрещение постановки «Марьон Делорм» - в августе-сентябре г.

В напряженной атмосфере кануна июльской революции постановка «Эрнани» явилась политической демонстрацией, и это предопределило фуррор пьесы. В предисловии к «Эрнани» Гюго открыто объявил собственный романтизм «либерализмом в литературе», а в самой драме изобразил отверженного обществом человека катастрофическим героем и конкурентом короля. Возникновение «Эрнани» на сцене театра Французской Комедии, освященного столетний традицией классицизма, было воспринято как дерзкий вызов публичному мнению в литературных вопросцах.

Оно сыграло важную роль в литературно-театральной борьбе тех лет, вылившись в решительное столкновение 2-ух направлений в искусстве: реакционного в ту пору классицизма и демократического романтизма. По существу же это, как и «Марьон Делорм», произведение политически злободневное, хотя идейно и наименее существенное, чем «Марьон Делорм». Обличение монархического произвола тут ограничивается только первыми 3-мя актами и совсем исчезает в крайних двух; безнравственный и деспотичный повелитель преобразуется в умного и справедливого правителя, и герой примиряется с ним; в конце концов, снимается даже принадлежность героя к демократическим низам - он оказывается грандом Испании.

Политически компромиссный нрав «Эрнани» явился отражением монархических иллюзий Гюго, накануне июльской революции возлагавшего огромные надежды на смену династии. Драма владеет и рядом художественных недочетов. Уже Бальзак сердито осудил в ней сюжетные натяжки, неправдоподобие неких ситуаций, а также непоследовательность нрава главенствующего героя, вся «непримиримость» которого «падает при первом дуновении милости» со стороны короля.

Но, по сопоставлению с условной классической катастрофой тех лет, драма Гюго была смелой, новаторской и поразила современников своим страстным гуманизмом. Маркс и Ф. Сочинения, т. X, стр. Карл I ликвидировал феодальные вольности, жестоко подавил восстания городов комунерос , расширил колониальные владения Испании в Древнем и Новеньком свете.

Как отпрыск австрийского эрцгерцога, Карл I опосля погибели деда собственного, германского правителя Максимилиана, притязал на императорский престол и достигнул его в г. Став властителем большой, могущественной и богатой державы, в пределах которой «никогда не заходило солнце», он строил фантастические проекты глобальной дворянской монархии, истощил казну завоевательными походами, подавлял все освободительные движения в Европе. В силу исторических критерий испанский абсолютизм не сделался, как в остальных европейских странах, центром государственного и муниципального объединения всей страны.

Тяжело переживая крушение собственных планов мирового господства, Карл V в г. В политической обстановке Испании начала XVI в. Гюго находил материала для изображения деспотического гнета страны над личностью. Мирабо отдал свободу Гюго очевидно переоценивал его значение для революции в целом. Жак Кюжас - французский ученый юрист XVI в.

Наименования эти сохранились и опосля того, как обе эти области административно совсем соединились меж собой, войдя в состав общенационального испанского страны. Пока Бернард и Сид не покидали нас Золотое руно - орден, введенный в Испании Карлом I; золотая цепь с подвешенным к ней изображением барана. Я Гента гражданин. По булле, избранным не может быть чужой Из всех Испаний ты - их у меня четыре - что хочешь выбирай Знал Борджа, Сфорцу я и Лютера встречал, - но все ж такового я не лицезрел преступленья.

Как в день 7 голов Позднее сводный брат погибших Мударра отомстил за их предателю. Это предание о «Семи инфантах Лары» составило сюжет эпической поэмы и почти всех романсов. Сант-Яго был магистр и Калатравы В ней ставка - жизнь моя. Я назван был на ты. Тритем , либо Тритемий мозг. Корнелий - Корнелий Агриппа из Неттесгейма мозг. Они превыше всех, живут в их оба Рима - то есть могущество древнего правительского Рима и новейшего папского Рима.

Весь мир - и римская священная корона Крайний претендовал на роль «светского главы всего христианского мира», почему его империя и называлась «священной». Мы Валтасаровы слова пришли писать. В ту же ночь это пророчество исполнилось. На последующий день опосля первого представления создатель получил от г-на Жулена де Ла Саль, директора Французской Комедии, последующую записку, которую он бережно хранит:. Г-н Тейлор докладывает мне этот приказ министра.

Поначалу создатель не поверил. Распоряжение министра было до таковой степени беззаконным, что казалось неописуемым. В самом деле, хартия, названная «хартией-правдой», гласит: «Французы имеют право публиковать Но ведь театр - только метод публикации, так же как пресса, гравюра и литография.

Свобода театра предполагается, следовательно, в хартии наряду со всеми остальными формами свободы мысли. Основной муниципальный закон прибавляет: «Цензура никогда не будет восстановлена». Но в тексте не сказано: «цензура газет, цензура книг», а сказано: «цензура», цензура вообщем, всякая цензура, как цензура произведений для печати, так и цензура театра.

Следовательно, театр не может впредь законным образом подвергаться цензуре. В другом месте хартии сказано: «Конфискации отменяются». Но изъятие пьесы из репертуара опосля представления - не лишь страшный акт цензуры и произвола, это самая реальная конфискация, это ограбление театра и создателя. И в конце концов, чтоб все было верно и ясно, чтоб четыре либо 5 великих соц принципов, отлитых из бронзы Французской революцией, оставались в неприкосновенности на собственных гранитных пьедесталах, чтоб нельзя было исподтишка урезывать главные права всех французов старенькым, иззубренным орудием, которое, числом в 40 тыщ статей, разъедается ржавчиной и гниет без потребления в арсенале наших законов, хартия в собственной заключительной статье прямо отменяет все, что в прежних законах противоречит ее буковке и духу.

Это безусловно. Изъятие пьесы по распоряжению министра есть посягательство на свободу при помощи цензуры, на собственность при помощи конфискации. Все наше общественное право восстает против подобного насилия. Создатель не мог поверить такому проявлению наглости и безрассудства; он поторопился в театр.

Там ему со всех сторон подтвердили это распоряжение. Министр вправду дал своею властью, по божественному праву министра, этот приказ. Министр не должен был приводить доводы. Министр отнял у создателя его пьесу, отнял его право, отнял его собственность. Оставалось лишь заключить его, поэта, в Бастилию.

Повторяем, в наше время, когда схожее распоряжение нежданно преграждает для вас путь и хватает вас за шиворот, 1-ое, что вы испытываете, это чувство глубочайшего удивления. Множество вопросцев встает одномоментно в вашем уме: «Где же закон? Где же право? Могут ли совершаться такие вещи? Было ли в самом деле то, что именуется июльской революцией? Ясно, что мы уже больше не в Париже, - в каком же вилайете мы живем?

Изумленный и рассеянный, театр Французской Комедии попробовал сделать кое-какие шаги, чтоб достигнуть у министра отмены этого необычайного постановления. Но все его хлопоты были напрасны. Диванчик - я оговорился - совет министров собрался деньком. 20 третьего числа это был лишь приказ министра, 20 4-ого он стал приказом министерства. 20 третьего пьеса была запрещена лишь временно, 20 4-ого - совсем.

Театру было даже приказано снять со собственной афиши эти два устрашающие слова: Повелитель забавляется. Сверх того, ему было приказано, этому злополучному театру Французской Комедии, не жаловаться и молчать. Быть может, было бы прекрасно, честно и благородно сопротивляться такому азиатскому деспотизму. Но театры не осмеливаются.

Боязнь лишиться собственной привилегии делает их невольниками и верноподданными, которыми можно командовать и помыкать как угодно, делает их евнухами и немыми рабами. Создатель остался и обязан был остаться непричастным к сиим хлопотам театра. Он, поэт, не зависит ни от какого министра. Эти просьбы и ходатайства, быть может, с точки зрения чисто валютной, подсказывались его интересами, но их воспрещал ему долг вольного писателя.

Просить пощады у власти - означает признавать ее. Свобода и собственность не выпрашиваются в передних. Право нельзя разглядывать как милость. О милости - взывайте к министру! О праве - взывайте к стране! Потому создатель обращается к стране. У него есть два пути достигнуть правосудия - публичное мировоззрение и муниципальный трибунал. Он избирает оба. Пред лицом публичного представления процесс состоялся и был выигран.

Создатель должен во всеуслышание поблагодарить тут всех почетных и независящих лиц, причастных к литературе и искусству, выказавших ему в данном случае столько сочувствия и столько сердечности. Он заблаговременно рассчитывал на их поддержку. Он знает, что, когда дело коснется борьбы за свободу мысли и разума, он пойдет в бой не один. Власть - отметим это тут мимоходом - питала основанную на очень низком расчете надежду на то, что отыщет в этом деле союзников даже посреди оппозиции, воспользовавшись литературными страстями, уже издавна бушующими вокруг создателя.

Она задумывалась, что литературная вражда устойчивее вражды политической, ибо считала, что корешки первой заложены в людском самолюбии, а корешки 2-ой - лишь в интересах. Власть ошиблась. Ее грубое вмешательство возмутило честных людей всех направлений в искусстве. К создателю присоединились, чтоб выступить против самовластия и несправедливости, как раз те, кто посильнее всего нападал на него накануне.

Ежели чья-либо закоренелая вражда случаем и оказалась очень крепкой, то эти лица раскаиваются сейчас в том, что оказали власти минутное содействие. Все порядочные и уважаемые люди из числа противников создателя протянули ему руку, с тем, быть может, чтоб опять возобновить литературную борьбу, когда окончится борьба политическая.

Во Франции у того, кто подвергается гонениям, нет остальных противников, не считая самого гонителя. Ежели сейчас, установив, что распоряжение министра позорно, возмутительно и противозаконно, мы на минутку снизойдем до обсуждения его по существу и попытаемся узнать, какие предпосылки, по всей вероятности, вызвали это происшествие, то до этого всего встанет таковой вопросец, - и нет человека, который не задавал бы его себе: «Каков мог быть мотив схожей меры?

Приходится откровенно огласить, - ибо это вправду так, и ежели будущее займется когда-нибудь нашими малеханькими людьми и маленькими делами, это окажется очень любопытной подробностью данного любопытного варианта, - что наши цензурных дел профессионалы, кажется, ощутили свою нравственность оскорбленною пьесой Повелитель забавляется ; она возмутила целомудрие жандармов, отряд бригадира Леото был в театре и отыскал ее непристойной, блюстители нравственности прикрыли свои лица, государь Видок покраснел.

Словом, лозунг, который цензура отдала милиции и который уже несколько дней бормочут вокруг нас, таков: «Дело в том, что пьеса эта безнравственна». Осторожнее, господа! Помолчали бы вы лучше на этот счет!

Объяснимся все же: не с милицией - милиции я, как человек порядочный, запрещаю рассуждать о этих вещах, - а с немногими почетными и добросовестными лицами, которые, поверив чужим словам либо побывав на спектакле, но не разобравшись в нем, необдуманно повторяют это мировоззрение, хотя для опровержения его, быть может, было бы довольно 1-го лишь имени обвиняемого поэта.

Драма сейчас написана. Ежели вы не присутствовали на спектакле, прочтите ее. Ежели вы были там, все же прочтите. Вспомните, что этот спектакль был не столько спектаклем, сколько битвой, вроде битвы при Монлери да простят нам это незначительно тщеславное сопоставление , где обе стороны, и парижане и бургундцы, утверждали, что они «сцапали победу», как говорит Матье. Моя пьеса безнравственна? Вы это находите? Безнравственна по содержанию?

Вот ее содержание. Трибуле - уродец, Трибуле - беспомощен, Трибуле - придворный шут: тройное несчастье его озлобило. Трибуле терпеть не может короля за то, что он повелитель, вельмож - за то, что они вельможи, людей - за то, что не у всех у их горб на спине. Его единственное развлечение - беспрерывно сталкивать вельмож с владыкой, ломая наиболее слабенького о наиболее мощного. Он развращает короля, портит его, разжигает в нем низменные чувства; он толкает его к тирании, к невежеству, к пороку; он натравливает его на все дворянские семьи, беспрестанно подстрекая к тому, чтоб совратить чью-нибудь супругу, похитить чью-нибудь сестру, обесчестить чью-нибудь дочь.

Повелитель - только паяц в руках Трибуле, всевластный паяц, разбивающий все жизни, а шут дергает его за ниточку. В один прекрасный момент в разгар придворного празднества, в ту самую минутку, когда Трибуле подбивает короля похитить супругу де Косе, Сен-Валье врывается к королю и гневно укоряет его за то, что он обесчестил Диану де Пуатье.

Трибуле высмеивает и оскорбляет этого отца, у которого повелитель отнял дочь. Отец поднимает руку и проклинает Трибуле. На этом базирована вся пьеса. Настоящий сюжет драмы - проклятие Сен-Валье. Слушайте далее. Начинается 2-ой акт. На кого пало это проклятие? На царского шута Трибуле? На Трибуле-человека, на отца, у которого есть сердечко, у которого есть дочь.

У Трибуле есть дочь, в этом заключается все. У Трибуле нет никого на свете, не считая дочери, он прячет ее от всех в безлюдном квартале, в уединенном доме. Чем шире он распространяет по городку заразу порока и разврата, тем старательнее держит взаперти и в уединении свою дочь. Он воспитывает свое дитя в невинности, в вере и в целомудрии. Больше всего он опасается, чтоб она не совратилась, ибо он, человек злой, отлично знает, какие мучения это влечет за собой.

Так вот, проклятие старика обрушится на единственное существо в мире, которое недешево Трибуле, - на его дочь. Тот самый повелитель, которого Трибуле подстрекает к похищению дамы, похитит у него дочь. Провидение поразит шута точно таковым же методом, каким оно поразило Сен-Валье. А потом, так как дочь обесчещена и погибла, Трибуле расставит королю сети, чтоб отомстить за нее, но в эти сети попадет его дочь. Итак, у Трибуле два воспитанника - повелитель и дочь, - повелитель, которого он обучает пороку, и дочь, которую он растит для добродетели.

Повелитель погубит дочь. Трибуле желает похитить для короля госпожу де Косе - и похищает свою дочь. Он желает уничтожить короля, желая отомстить за дочь, - и убивает ее. Возмездие не останавливается на полпути; проклятие отца Дианы свершается над папой Бланш.

Мы еще раз подчеркиваем, что обсуждаем тут пьесу не с милицией, - мы не оказываем ей таковой чести, - но с той частью публики, которой это обсуждение может показаться нужным. Пойдем далее. Ежели это произведение нравственно по плану, то не безнравственно ли оно по выполнению? Вопросец, поставленный таковым образом, повидимому сам себя упраздняет; но все же займемся им. Разумеется, нет ничего безнравственного ни в первом, ни во втором акте.

Может быть, вас шокирует ситуация третьего? Прочтите этот 3-ий акт и скажите чистосердечно: разве он не производит глубоко целомудренного, добродетельного и пристойного впечатления? Либо вы имеете в виду 4-ый акт?

Но с каких это пор королю больше не разрешается ухаживать на сцене за служанкой гостиницы? Это уже не ново ни в театре, ни в истории. Больше того: история нам разрешила показать для вас Франциска I пьянствующим в трущобах улицы Пеликана. Показать короля в общественном доме было бы тоже не ново. Греческий театр, театр классический, делал это, и Шекспир, театр романтичный, делал это тоже. Так вот: создатель данной драмы этого не сделал!

Ему понятно все, что писали о доме Сальтабадиля. Но для чего приписывать ему то, чего же он не говорил? Для чего утверждать, как будто он преступил границу, от которой зависит все в схожем случае, тогда как он совсем ее не преступил? В цыганке Магелоне, которую так оклеветали, не больше бесстыдства, чем в хоть какой из Лизет и Мартон древнего театра.

Лачуга Сальтабадиля - постоялый двор, таверна, кабачок «Сосновая шишка», подозрительная харчевня, разбойничий притон - все, что для вас угодно, но не общественный дом. Это ужасное место, наизловещее, мерзкое, ужасное, - но не место разврата.

Так, к примеру, в день представления заместо таковых строк:. Создатель согласен признать судьями грозной чистоты его речи тех самых лиц, которых возмущают отец Офелии и кормилица Джульетты, Бомарше и Реньяр, Урок женам и Амфитрион , Данден и Сганарель, в особенности же основная сцена Тартюфа - того Тартюфа , который в свое время также подвергся обвинению в безнравственности!

Но там, где было нужно быть откровенным, создатель счел себя обязанным сделать это на собственный ужас и риск, постоянно, но, оставаясь суровым и соблюдая чувство меры. Он желает, чтоб искусство было целомудренно, а не чопорно. Так вот она, эта пьеса, против которой министерство старается вызвать столько предубеждений! Вот она, эта безнравственность, эта пошлость, обнаженная до конца. Какая глупость! У власти были свои тайные предпосылки, - мы их на данный момент укажем, - чтоб возбудить против пьесы Повелитель забавляется как можно больше предрассудков.

Ей чрезвычайно хотелось, чтоб публика задушила в конце концов эту пьесу за мнимую вину, не выслушав ее оправданий, как Отелло душит Дездемону. Honest Iago! Но так как оказалось, что Отелло не задушил Дездемону, Яго снял маску и сам принялся за дело.

На последующий день опосля спектакля пьеса была запрещена приказом. Ежели бы мы согласились хотя бы на минутку поверить в эту нелепейшую выдумку, как будто в данном случае наших повелителей тревожит забота о публичной нравственности и что, возмущенные распущенностью, в которую впали за крайние два года некие театры, они решили, утратив терпение, показать в конце концов, вопреки всем правам и законам, пример строгости на каком-нибудь произведении и писателе, мы должны были бы признать выбор произведения очень странноватым, но не наименее странноватым и выбор писателя.

В самом деле, что это за человек, на которого обрушились наши близорукие власти? Это писатель такового характеристики, что ежели и дозволительно колебаться в его таланте, то уж нравственный его вид ни у кого не вызывает колебаний.

Это человек порядочный, нравственность которого испытана, засвидетельствована и всем известна, - вариант в наше время редкий и заслуживающий уважения. Это поэт, который ранее, чем кто-нибудь, возмутился бы распущенностью театров и восстал бы против нее; поэт, который полтора года тому назад, когда разнесся слух, что театральная экзекуция будет незаконно восстановлена, совместно с несколькими драматургами, отправился к министру и предупредил его, что следует воздержаться от введения схожей меры, и при этом настойчиво требовал репрессивного закона против эксцессов театра, протестуя совместно с тем в резких словах - министр, наверняка, не запамятовал их - против цензуры.

Это живописец, преданный искусству, никогда ничтожными методами не домогавшийся фуррора, привыкший всю жизнь глядеть публике прямо и открыто в лицо. Это человек чистосердечный и умеренный, уже не раз вступавший в бой за всякую свободу и против всякого произвола, отвергший в году, в крайний год Реставрации, все, что давало ему тогдашнее правительство в возмещение убытков от запрета, наложенного на Марьон Делорм ; человек, в вред своим материальным интересам не разрешивший годом позднее, в году, когда состоялась июльская революция, поставить на сцене эту самую Марьон Делорм , так как она могла отдать повод к нападкам на низвергнутого короля, который запретил ее, и к оскорблениям по его адресу, - поведение полностью понятное, какого придерживался бы на месте создателя всякий честный человек, но которое, пожалуй, обязано было сделать его впредь неприкосновенным для всякой цензуры.

Объясняя предпосылки собственного поведения в данном случае, он писал в августе года:. Схожий фуррор немногого стоит и бывает непрочен К тому же конкретно сейчас, когда нет больше цензуры, создатели должны сами быть своими цензорами, честными, серьезными и внимательными.

Тогда они будут высоко держать знамя искусства. Ежели обладаешь полной свободой, нужно соблюдать во всем меру». Сделайте вывод сами. С одной стороны - перед вами человек и его произведение; с иной - министерство и его деяния. Сейчас, когда мнимая безнравственность данной драмы опровергнута до конца, сейчас, когда все нагромождение негодных и постыдных доводов упало, попираемое нами, пора, казалось бы, именовать настоящий мотив данной для нас меры, закулисный, придворный, тайный мотив, мотив, о котором не молвят, мотив, в котором не решаются сами для себя признаться, мотив, который так ловко был укрыт под вымышленным предлогом.

Этот мотив уже проник в публику, и публика правильно его угадала. Мы больше о нем ничего не скажем. То, что мы показываем нашим противникам пример вежливости и воздержанности, быть может, служит в нашу пользу. Это не плохо, когда личное лицо дает правительству урок плюсы и благоразумия, когда гонимый дает его гонителю. К тому же мы не из тех, кто задумывается исцелить свою рану, растравляя нездоровое место другого.

К огорчению, это правда, что в 3-ем акте пьесы есть строчка, в которой неуклюжая проницательность близких ко двору лиц нашла намек скажите на милость, намек! Его не замечали до тех пор ни публика, ни сам автор; но, раскрытый таковым образом, он перевоплотился в ожесточенное и кровное оскорбление.

К огорчению, это правда, что данной строчки было довольно, чтоб смущенной афише Французской Комедии было приказано ни разу не являть больше любопытствующему взгляду публики маленькую бунтарскую фразу: Повелитель забавляется. Мы не будем приводить тут эту строчку, собственного рода каленое железо; мы не укажем ее даже в другом месте, разве лишь в самом последнем случае и ежели нас довольно неосторожно поставят в такое положение, что у нас не остается другого метода самозащиты.

Мы не будем воскрешать старенькые исторические скандалы. Как может быть, мы избавим высокопоставленное лицо от последствий этого легкомысленного поступка придворных угодников. Даже против короля можно вести великодушную войну. Лишь такую мы и хотят вести. Но пусть мощные мира этого поразмыслят над тем, как неловко иметь другом медведя, не умеющего убивать по другому, как лишь булыжником цензуры, неуловимые намеки, которые случаем садятся им на лицо.

Мы даже не убеждены в том, что не проявим в нашей борьбе некой снисходительности к самому министерству. Все это, огласить по правде, чрезвычайно печально. Июльское правительство еще совершенно не так давно возникло на свет, ему всего 30 три месяца, оно еще в колыбели, у него бывают легкие вспышки детской ярости.

Заслуживает ли оно, чтоб против него расточали много возмужалого гнева? Когда оно подрастет, мы поглядим. Но ежели на минутку посмотреть на этот вопросец лишь с личной точки зрения, то, быть может, создатель больше, чем кто бы то ни было, мучается от цензурной конфискации, о которой идет речь.

В самом деле, за те четырнадцать лет, что он пишет, у него не было ни 1-го произведения, которое не удостоилось бы при собственном выходе в свет тягостной чести быть избранным в качестве поля битвы и не исчезло бы сходу на наиболее либо наименее длительное время в пыли, дыму и грохоте схватки.

Потому, когда пьеса создателя в первый раз ставится на сцене, самое принципиальное для него, раз он не может надеяться на тишину в зрительном зале на первом спектакле, - ряд поочередных представлений. Ежели случается, что в 1-ый день его глас покрывается шумом, что его мысль остается непонятой, следующие дни могут поправить 1-ый. 1-ое представление Эрнани вызвало бурю в зрительном зале, но Эрнани прошел 50 три раза. 1-ое представление Марьон Делорм вызвало бурю в зрительном зале, но драма Марьон Делорм прошла шестьдесят один раз.

Повелитель забавляется вызвал такую же бурю. Вследствие вмешательства министерства он прошел всего один раз. Создателю, непременно, причинили большой вред. Кто вернет ему, в неприкосновенном и начальном виде, этот 3-ий опыт, имеющий для него такое огромное значение? Кто ему произнесет, что последовало бы за сиим первым представлением? Кто вернет ему публику второго спектакля, публику традиционно беспристрастную, где нет ни друзей, ни противников, публику, которая учит поэта, поучаясь у него?

Переживаемый нами на данный момент переходный политический момент очень любопытен. Это одно из тех мгновений общей вялости, когда в обществе, даже более проникнутом идеями независимости и свободы, возможны всяческие проявления деспотизма. Франция быстро шагала вперед в июле года; она сделала три изрядных дневных перехода; она сделала три огромных шага на поприще цивилизации и прогресса.

На данный момент почти все выбились из сил, почти все требуют сделать привал. Желают приостановить отважные мозги, которые не утомились и продолжают идти далее. Желают подождать замешкавшихся, которые остались сзади, и отдать им время нагнать других. Отсюда проистекает странноватая боязнь всего, что движется вперед, всего, что шевелится, что вслух рассуждает и мыслит. Необычная ситуация, которую просто осознать, но тяжело найти.

Это - все те, кто опасается великих идей. Это - альянс тех, чьим интересам угрожает поступательное движение теорий. Это - торговля, которая пугается философских систем; это - купец, который хочет продавать; это - улица, которая внушает ужас прилавку; это - вооруженная лавочка, которая обороняется. На наш взор, правительство злоупотребляет данной нам наклонностью к отдыху и боязнью новейших революций.

Оно дошло до мелочной тирании. Оно приносит вред и для себя и нам. Ежели оно задумывается, что в разумах царит сейчас равнодушие к идеям свободы, то оно ошибается. Есть лишь вялость. У него строго потребуют когда-нибудь отчета во всех противозаконных действиях, которые с неких пор всё учащаются. Какой большой путь принудило оно нас проделать! Два года тому назад можно было бояться за порядок, а сейчас приходится дрожать за свободу.

Вопросцы свободомыслия, разума и искусства самодержавно разрешаются визирями короля баррикад. Очень прискорбно созидать, как заканчивается июльская революция, mulier formosa superne. Естественно, ежели исходить из незначительности произведения и создателя, о которых тут идет речь, мера, предпринятая министерством - пустяк, всего только противный небольшой муниципальный переворот в литературе, единственное достоинство которого заключается в том, что он не чрезвычайно выделяется в коллекции беззаконных действий, продолжением которых он служит.

Но ежели поглядеть на дело шире, то станет ясно, что речь идет не лишь о драме и поэте, но что тут затронуты, как мы уже отметили сначала, свобода и собственность в целом. Это великие и принципиальные вещи; и хотя создатель не может прямо привлечь к ответственности министерство, укрывшееся за непризнанием ответственности совета министров по суду, и обязан начать это принципиальное дело предъявлением обычного гражданского иска к театру Французской Комедии, он надеется, что его процесс явится в очах всех значимым действием в тот день, когда он предстанет перед коммерческим трибуналом, имея по правую руку свободу, а по левую собственность.

Он выступит сам, ежели это пригодится, в защиту независимости собственного искусства. Он будет упрямо отстаивать свое право - с достоинством и с простотою, не выказывая злости против отдельных личностей, но не выказывая и ужаса. Он рассчитывает на всеобщее содействие, на искреннюю и дружескую поддержку прессы, на справедливость публичного представления, на беспристрастие суда.

Его ожидает фуррор, он в этом уверен. Осадное положение будет снято в литературной столице, так же как и в столице политической. Когда это совершится, когда он возвратится, принеся с собой нетронутой, неприкосновенной и неразрушимой свою свободу поэта и гражданина, он опять умиротворенно возобновит дело собственной жизни, от которого его отрывают и которое ему хотелось бы не покидать ни на одно мгновение.

Он должен выполнить свою задачку, он это знает, и ничто не в силах отвлечь его. На данный момент ему выпадает на долю политическая роль; он ее не домогался, но он согласен принять ее. Притесняющая нас власть, право же, не много выиграет от того, что мы, люди искусства, оставим наш добросовестный, размеренный, возвышенный, благородный труд, наши священные обязанности по отношению к прошлому и будущему, и, исполненные негодования, чувства обиды и суровости, присоединимся к непочтительной и насмешливой массе зрителей, уже пятнадцать лет провожающей шиканьем и свистом кучку ничтожных политических пачкунов, которые задумываются, как будто они делают публичный строй тем, что раз в день с огромным трудом, обливаясь позже и задыхаясь, перетаскивают груды законопроектов из Тюильри в Бурбонский дворец и из Бурбонского дворца в Люксембургский!

Ночное празднество в Лувре. Великолепные залы полны разряженных парней и дам. Факелы, музыка, танцы, хохот. Праздничек подступает к концу; за окнами белеет рассвет. Во всем ощущается распущенность; праздничек незначительно смахивает на оргию. В архитектуре, мебели, одежде - стиль Возрождения.

Повелитель, Трибуле, де Горд, вельможи. Вельможи потрясающе одеты. Трибуле в платьице шута, как на портрете Бонифацио. Повелитель разглядывает проходящих дам. Де Косе - коротконогий толстяк, «один из 4 самых тучных господ во Франции», по словам Брантома. Г-жа де Косе, с досадой следившая за вниманием, которое оказывает повелитель г-же де Куален, роняет букет. Повелитель покидает г-жу де Куален, поднимает букет г-жи де Косе и вступает с нею в разговор, как как будто чрезвычайно ласковый.

Повелитель обнимает за талию г-жу де Косе и целует ей руки. Она смеется и забавно болтает. В этот момент из двери в глубине заходит де Косе. Де Горд указывает на него Трибуле. Де Косе останавливается и бездвижно глядит на короля и на свою супругу. Быстро подступает к де Латур-Ландри; тот знаком дает осознать, что желает ему что-то сказать. Де Косе с досадой отходит и оказывается лицом к лицу с Трибуле; тот уводит его в угол сцены, а де Горд и де Латур-Ландри громко хохочут.

Де Горд, де Пардальян, белый молоденький паж; де Вик, мэтр Клеман Mapо, в одежде личного слуги короля; потом де Пьен и остальные вельможи. Время от времени проходит с чрезвычайно озабоченным и задумчивым лицом де Косе. Де Косе приближается сзаду к королю и шуту и слышит их разговор.

Трибуле отрадно ударяет себя по лбу. Старик в траурном одеянии расталкивает массу и устремляется к королю, внимательно на него смотря. Все придворные в изумлении отступают. Самый безлюдный угол тупика Бюси. Направо умеренный небольшой домик с двориком, окруженным стеною. Дворик этот занимает часть сцены. В нем несколько деревьев и каменная скамья. В стенке - дверь на улицу. Над стенкой маленькая терраса с крышей, опирающейся на аркады в стиле Возрождения.

На террасу выходит дверь второго этажа. Терраса соединена с двориком высеченной лестницей в две-три ступени. Налево высочайшая стенка сада дома де Косе. На заднем плане строения и колокольня церкви св. Трибуле в плаще, без всяких атрибутов шутовского ремесла, показывается на улице и направляется к двери в стенке. Человек в черном, тоже закутанный в плащ, края которого подняты шпагой, следует за ним.

Опосля того как человек скрылся, Трибуле неторопливо открывает дверь в стенке двора. Осторожно оглядывается, потом вынимает ключ из скважины и запирает дверь изнутри. Делает несколько шагов по двору со встревоженным и озабоченным видом. Совершенно смерилось. По ту сторону стенки, на улице, возникает повелитель в обычной одежде темного цвета.

Он оглядывает высшую стенку и запертую дверь с явными признаками неудовольствия и нетерпения. В тот момент, когда Трибуле поворачивается спиной к двери, повелитель проскальзывает в полуоткрытую дверь и скрывается за огромным деревом. В ту минутку, как Берарда открыла рот, чтоб крикнуть, повелитель кидает ей кошелек.

Она хватает его, сжимает в руке и ничего уже не говорит. При каждом собственном слове она опять протягивает руку, которую повелитель опять заполняет золотыми монетами. Повелитель целует ее, потом заходит в дом вкупе с Берардой. Бланш некое время глядит на дверь, в которую они вошли, потом тоже заходит в дом. Тем временем улица наполняется вооруженными дворянами в плащах и масках. Ночь чрезвычайно черная. Потайной фонарь заговорщиков закрыт. Они подают условные знаки и демонстрируют на дом Бланш.

За ними следует лакей, несущий лестницу. Дворяне, позже Бланш, выходит из двери второго этажа на террасу, держа в руках факел, освещающий ее лицо; позже Трибуле. Они приставляют лестницу к террасе у балкона. Маро подводит к ней Трибуле, и принуждает держать ее. Дворяне подымаются по лестнице, открывают дверь с террасы и входят в дом. Скоро один из их опять спускается во двор и открывает дверь на улицу. Потом возникают во дворе и другие. Они выносят через эту дверь Бланш, полуодетую, с завязанным ртом, пытающуюся вырваться.

Срывает повязку и при свете брошенного фонаря замечает, что на земле что-то белеет; поднимает этот предмет и выяснит покрывало собственной дочери. Обернувшись, лицезреет, что лестница приставлена к его террасе и что дверь его дома открыта. Вне себя, вбегает туда и через мгновение выходит обратно, волоча за собой Берарду, полуодетую, с завязанным ртом. Он глядит на нее в отчаянии, позже начинает рвать на для себя волосы, издает нечленораздельные крики.

В конце концов к нему ворачивается дар речи. Приемная перед спальней короля в Лувре. Золотая резная мебель, ковры - все в стиле Возрождения. На переднем плане стол, кресла и раскладной стул. В глубине крупная золотая дверь. Слева дверь в спальню короля, завешенная ковром. Справа открытый буфет с золотой, увенчанной эмалью, посудой. Дверь в глубине ведет в парк. Боковая дверь раскрывается. Выходит повелитель в шикарном утреннем халатике. За ним - де Пьен. Придворные расступаются и обнажают головы.

Повелитель и де Пьен хохочут. Де Пьен уходит и здесь же ворачивается, ведя за руку шатающуюся Бланш под вуалью. Повелитель садится в кресло и воспринимает непринужденную позу. Заходит Трибуле. Ничего с виду в нем не поменялось. У него обыденный шутовской наряд, обыденное безразличие, но он чрезвычайно бледен. В течение всей первой части данной нам сцены у Трибуле вид человека наблюдающего, ищущего, выведывающего. Практически все время лишь его взор выражает это. Но когда ему кажется, что никто на него не глядит, он передвигает стул, трогает дверную ручку, желая выяснить, заперта ли дверь.

Но говорит он со всеми, как постоянно, насмешливым, беспечным, непринужденным тоном. Придворные пересмеиваются и обмениваются знаками, беседуя о различных вещах. Раздражение де Пьена растет. Он продолжает делать знаки, которых дворянин не соображает. Трибуле пристально следит за ним. Опять в ярости кидается на дверь, но его оттесняют. Несколько мгновений он борется, позже отходит к авансцене и падает на колени, измученный, без сил.

В один момент дверь царской спальни отворяется. Оттуда выходит Бланш, рассеянная, с сумасшедшим взглядом; одежда ее в беспорядке; с отчаянным кликом она кидается к папе. Бойцы по двое проходят в глубину. Окруженный ими де Сен-Валье, поравнявшись с дверью, останавливается и обращается к комнате короля. Пустынный берег Сены, пониже предместья Сен-Жермен. Направо - лачуга, нищенски обставленная глиняной посудой, дубовыми лавками. Сложи атлас, школярка шалая Стихи, написанные в поликлинике Тарковский на воротах Тема Теряю глас Теряю свою независимость Тишины Торгуют арбузами Тоска Туманный пригород, как турман Ты поставила фаворитные годы Ты с тёткой живешь.

Она учит канцоны Ты ощущаешь, как расправляется У озера Убрать болтливого вождя Как досадно бы это не звучало Устраивали Ватерлоо Фестиваль молодёжи Фиалки Фиалки Боги имеют хобби Флорентийские факелы Хобби света Живописец и модель Часы сыча Черёмуха благоуханна Ши-ша Эпистола с эпиграфом Эскиз поэмы Ю. Я тебя очень… Я — двоюродная супруга Я — семья Явление го кадра. Сексуальд получает «Оскара», бля Маяковского — с корабля! Похороны — это путь к Храму. У Циклопа нет фуражки. На лбу кокарда.

Отвечает попа рту: «Будущее принадлежит поп-арту! Ты обучил нас, кадр 20 5-ый, глядеть на все земные действия через пару дырочек от распятия. Подводные «Курски» всплывут эскадрой. Скрываем правду. Живём жестоко. Нам тесен формат 20 5-ого кадра. Охото кадра 20 шестого! Трещит синтетическое одеяло, желаю натурального, шерстяного!

Желаю откровения, эталона — обычного 20 шестого! Вырванные ногти Яноша Кадара. Я помню жаркое без затей рукопожатие без ногтей. Пожалуйста, не надо! Тасуйте пластмассовые карты! Год й. Тучи мертвых душ воют над головой. Логика Германна. Наполеона тускл бюстик из чугуна. Месяц, сними картуз. Хлещет из голубых глаз. Раком пиковый туз дамы глядит на нас. Хруст снега. Видно, поэт не трус — вычислил свою погибель.

Обидно в клинском дому. И Петр Ильич не поймет: Дама кто? Почему Чекалинский — банкомет? Как семеренко, бюст. Как Нефертити, гусь. Куда ты несешься, Русь? Луна на волне, как сухой овес. Трави, Муза, пускай худо, но нашу веру зовут «Авось»! На суше барщина и Фонвизины, а у нас весенний девиз «Авось»!

Когда бессильна «Аве Мария», через нас выдыхивает до звезд атеистическая Наша родина сверхъестественное «авось»! Нас не много, нас адски не достаточно, и самое ужасное, что мы поврозь, но из всех притонов, из всех кошмаров мы возвращаемся на «Авось».

У нас ноль шансов против тысячи. Но наш ноль — просто красотища, ведь мы выживали при «минус сорока». Достаточно паузы. Будет шоу. Пусть пусто у паруса за душою, но пусто в 100 лошадиных сил! Когда ж в конце концов откинем копыта и превратимся в звезду, в навоз — про нас напишет стишки пиита с фамилией, начинающейся на «Авось». Понятно, что он не Державин, но любопытен по терзаньям: «Я монумент для себя воздвиг расчудесный, нескончаемый.

Увечный наш бренный разум цепляется за пирамиды, скульптуры, памятные места — тщета! Тысяча лет больше, тысяча лет меньше — но дальше ни черта! Я — крайний поэт цивилизации. Не нашей, римской, а цивилизации вообщем. В эру духовного кризиса и цифиризации культура — позорнейшая из вещей. Позорно знать неправду и не именовать ее, а, назвавши, позорно не искоренять, позорно похороны именовать свадьбою, да еще кривляться на похоронах. За эти слова меня современники удавят.

А будущий афро-евро-америко-азиат с корнем выроет мой фундамент, и будет дыра из планетки зиять. И они примутся обосновывать, что слова мои были вздорные. Сложат фаворитные песни, танцы, понапишут книжек И я буду счастлив, что меня справедливо вздернули. Вот это будет тот еще памятник! Автопортрет Он тощ, как будто сучья. Небрит и мордаст. Под ним третьи день трещит мой матрац. Металлическая тень по стенке нависает. И губки вполхари, дымясь, полыхают.

Для вас отдать пистолетик? А, может быть, лезвие? Вы — гений? Так будьте ж циничнее к хаосу А может, покаемся?.. Послюним газетку и через минуту свернем самокритику, как самокрутку?.. Для чего он мое примеряет кашне? И щурит прищур от моих папирос Чур меня! Автореквием Памяти У. Йейтса Дай, Господи, ещё мне 10 лет! Воздвигну Храм. И возведу алтарь. Так некогда просил иной поэт: «Мне, Господи, ещё лет 10 дай! Через лай клевет, оправданных полностью, дай, Господи, ещё лет 10 мне.

За эти годы будешь Ты воспет. Ты органист, а я — Твоя педаль. Мне, Господи, ещё лет 10 дай. Ну что Для тебя каких-либо 10 лет? Я понял: жизнь прошла как бы вчерне, несладко жил — но всё же не в Чечне. Червонец дай. Не жмись, как вертухай! Земля — для серафимов туалет.

И дама — жемчужина в дерьме. Будь я — Господь, а Ты, Господь, — поэт, я б отдал для тебя сколько угодно лет. Во мне живёт непостижимый свет. Кишки проверил — батареек нет. Зверёк безумья въелся в мой скелет. Поэт снутри безумен, не извне Во сне я вижу храмовый проект в Захарово.

Оторопел автопортретный парапет Спасибо Алексу Сосне за помощь. Дай выполнить проект, чтобы искупить вину греховных лет!.. Я выбегаю на проспект. На свет летят ночные бабочки: «Привет! Мне мент орёт: «Переключайте свет! Люд духовный делает минет. Скинхед стращает сходством с ламою-далай. Мне, Господи, ещё лет 10 дай передавать Тебя через наш раздрай! Поэту Кисти ты ответил «нет». Иной был, как Любимов, юн и сед, дружил с Блаватской, гений, разгильдяй.

Поэт снутри безумен, не вовне — в занудно-шизанутой стороне, где даже хлеб мы называем «бред». Дух падших листьев — как «Martini» Dry. Уехать бы с тобою на Валдай! Там, где Башмет играет на сосне. У бардовых листьев запах каберне. Люблю Арбат, набитый, как трамвай, Проспекта посиневшее яичко. Люблю, когда Ты дышишь жарко. Мне, Господи, ещё лет 10 дай! Какой ты будешь через 10 лет, Наша родина, с отключённым светом край?

Кто одолеет — Господь либо кастет? Вдруг понадобится мой никчёмный свет, взвив к небу купол, где на данный момент сарай Безумье мысли может нас спасти. Меня от клятвы не освободи — хотя бы 10 лет дай, Господи. Антимиры Живёт у нас сосед Букашкин, в кальсонах цвета промокашки. Но, как воздушные шары, над ним горят Антимиры! И в их волшебный, как бес, Вселенной правит, возлежит Антибукашкин, академик и щупает Лоллобриджид. Но грезятся Антибукашкину виденья цвета промокашки.

Да здравствуют Антимиры! Фантасты — среди муры. Без глуповатых не было бы умных, оазисов — без Каракумов. Нет дам — есть антимужчины, в лесах ревут антимашины. Есть соль земли. Есть сор земли. Но сохнет сокол без змеи. Люблю я критиков моих. На шейке 1-го из их, благоуханна и гола, сияет антиголова!..

Я сплю с окошками открытыми, а кое-где свищет звездопад, и небоскребы сталактитами на брюхе глобуса висят. И подо мной вниз головой, вонзившись вилкой в шар земной, беспечный, милый мотылёк, живёшь ты, мой антимирок! Для чего посреди ночной поры встречаются антимиры? Для чего они вдвоём посиживают и в телеки глядят? Им не осознать и пары фраз.

Их 1-ый раз — крайний раз! Посиживают, забывши про бонтон, ведь будут страдать потом! И уши красноватые горят, как как будто бабочки посиживают Знакомый лектор мне вчера сказал: «Антимиры? Мой кот, как радиоприёмник, зелёным глазом ловит мир. Баллада го года Партизанам Керченской каменоломни Рояль вползал в каменоломню. Его тащили на дрова К замёрзшим чанам и половням.

Он ожидал удара топора! Он был без ножек, чёрный ящик, Лежал на брюхе и гудел. Он тяжёло дышал, как ящер, В пещерном логове людей. А пальцы вспухшие алели. На левой — два, на правой — 5 Он опускался на колени, Чтоб до кнопкой достать. Семь пальцев бывшего завклуба! И, обмороженно-суха, С их, как с разваренного клубня, Дымясь, сползала шелуха. Металась пламенем сполошным Их краса, их божество И было величайшей ложью Всё, что играло до него!

Все отраженья люстр, колонны Во мне ревёт рояля сталь. И я лежу в каменоломне. И я огромен, как рояль. Я отражаю штолен сажу. Сияние костра. И как коронного пассажа, Я жду удара топора! Баллада точки «Баллада? О точке?! О смертной пилюле?!. Вы запамятовали о пушкинской пуле!

Что ветры свистали, как в дыры кларнетов, В пробитые головы наилучших поэтов. Стрелою пронзив самодурство и свинство, К потомкам неслась линия движения свиста! И не было точки. А было — начало. Мы в землю уходим, как в двери вокзала. И точка тоннеля, как дуло, черна В бессмертье она? Иль в безвестность она?.. Нет погибели. Нет точки. Есть путь пулевой — 2-ая проекция той же прямой. В природе по смете отсутствует точка. Мы будем бессмертны. Баллада—диссертация Нос растет в течение всей жизни Из научных источников Вчера мой доктор произнес: «Талант в вас, может, и возможен, но Ваш паяльничек обморожен, не суйтесь из дому в мороз».

О нос!.. Неотвратимы, как часы, у нас, у вас, у капуцинов по всем законам Медицины торжественно растут носы! Они растут посреди ночи у всех граждан именитых, у охранников, у замминистров, сопя бессонно, как сычи, они прохладны и косы, их бьют боксеры, щемят двери, но в скважины, подобно дрели, соседок ввинчены носы!

Их роль с магической опаской интуитивно чуял Гоголь. Мой друг Букашкин пьяны были, им снился сон: подобно шпилю, сбивая люстры и тазы, пронзая потолки разбуженные, над ним рос нос, как чеки в булочной, нанизывая этажи! Произнес я: «К Ужасному суду. К ревизии кредитных дел! О, нескончаемый движок носов! Носы длиннее — жизнь короче. На бледноватых лицах посреди ночи, как коршун либо же насос, нас всех высасывает нос, и молвят, у эскимосов есть поцелуй средством носа Но это нам не привилось.

Ещё водочки под кебаб! Мы — эмансипированные мужчины без баб. Часы с вынутою пружиной — возлежит на тарелке краб. Тезаурусные мужчины, мы — без баб. Беседуют же с Богом мусульмане без баб? Вот Валера, дилер с Саратова, с юношества несколько косолап, кто бы знал о его косолапости без баб?

Либо баба — глава издательства. Выходит Групп-издат. И поборы и издевательства. Как на лошадка надеть пиджак. Устаешь от домашней прозы. Мы беспечны, как семечек лузг. Без вранья люксембургской Розы — люкс! Наша жизнь — безрадостиженщина. Нам без различия, кто сгорел. Рядом столик из разносолов — стольник шефу от поп, сосков, от восьми длинноногих тёлок без мужиков.

Все рванули на абордаж. И стол, принадлежавший бабам, ножки вверх! И пошло: визг, фуражки крабьи, зубы на пол, как монпансье — мой котёночек! Ты — мой храбрый…! Уберите с меня свои грабли! Бьют швейцара из ФСБ. Так накрылась мысль безбабья. Точно клякса под пресс-папье. Я бездарно иду домой: все одежды мои развешаны. Пахнет дамой распорядок мой.

И стихи мои пахнут дамой. Как будто в небе открылась брешина. Белоснежный траур Чёрный траур — сердечку травма. Но, как белоснежная рояль, существует белоснежный траур, как будто белоснежная печаль. Несерьёзностью момента оттеняя нескончаемый шах, белоснежной траурною лентой надеваю белоснежный шарф. Наши карточки для паспорта Божья — наискось! Вот для чего бледнее мела, зля ученого ханжу — все в дерьме, а я весь в белоснежном — белоснежно выхожу! Бульвар в Лозанне Шёл в гору от цветочного ларька, вдруг машинально повернул налево.

Взор пригвоздила медная доска — за каламбур простите — «ЦветаЕва». Для чего я езжу 3-ий год попорядку в Лозанну? Положить два георгина к дверям, где пела сотку лет назад — за каламбур простите — субМарина. С балкона на лагуну кину взор на улочку с афишею «Vagina». Есть звукоряд. Он непереводимый. Нет девченки. Её слова болят. И слава Богу, что прошла ангина. И вызывали б слезы И попадали б в раму То святая береза, То реки панорама. Вбегала бы в позолоту Дама, со свиданья Опаздывающая на работу, Не понимающая, что святая.

Левая сторона улицы Лицезрела бы святую правую. А та, в золотой оправе, Смотря на нее, рыдала бы. Былина о Мо Как будто гоголевский шнобель, над государством летает Мобель. Я читал в одной из книжек — Мобель дик!.. Ну, дела! Жизни смысл отстал от средств.

Мы — отвязанные люди, без иллюзий. Мобеля лауреаты попадают Банку в код. С толстым слоем шоколада Марс краснеет и плывет. Ты сейчас дама с собачкой — ляжет на спину с тоски, чтобы потрогала ты пальчиком в животике ее соски. Ежели разговариваешь наиболее получаса, — рискуешь получить удар самонаводящейся ракетой. Даже в ванной — связи, связи, запредельный разговор, как будто гул в китайской вуале, что важнее, чем фарфор.

Гений Мобеля сделал. Мобель гения сожрал. Расплодились, мал—мала, одноухие зайчата Ну Мобель, погоди Покупаю престижный блейзер. Восемь кнопочек на нем. Нажму клавишу — кто—то трезвый говорит во мне: «Прием. Абонент не отвечает либо временно недоступен звону злата. И мысли и дела он знает наперед Секс летит от нас раздельно.

В нашей качке те, кто круче, ухватясь за зов небес, как будто держатся за ручки. А троллейбус их исчез. Но звенят мои штаны: «Неоканитализм — это несоветская власть плюс мобелизация всей страны». Темный мобель, темный мобель над моею головой, новейшего сознанья модуль, темный мобель, я не твой! Как повязочка Кутузова в небесах летает мобель. Слепы мы. Слепо время само. Бьют даму Бьют даму. Поблескивает белок. В машине темень и жара. И бьются ноги в потолок, как белоснежные прожектора!

Так бьют рабынь. Она в заплаканной красоте срывает ручку как рубильник, выбрасываясь на шоссе! И взвизгивали тормоза. К ней подбегали, тормоша. И волочили и лупили лицом по лугу и крапиве Подонок, как он бил тщательно, стиляга, Чайльд—Гарольд, битюг! Вонзался в дышащие ребра ботинок узенький, как утюг. О, упоенье оккупанта, изыски деревенщины У поворота на Купавну бьют даму.

Веками бьют, бьют молодость, бьет торжественно набата свадебного гуд, бьют даму. А от жаровен на щеках пылающие затрещины? Мещанство, быт — да еще как! Но чист ее высочайший свет, отважный и божественный. Религий — нет, знамений — нет.

Есть Женщина!.. Она как озеро лежала, стояли глаза как вода, и не ему принадлежала как просека либо звезда, и звезды по небу стучали, как дождик о темное стекло, и, скатываясь, остужали ее горячее чело. Бьёт дама В чьем ресторане, в чьей стране — не вспомнишь, но в полночь есть 6 парней, есть стол, есть Новейший год, и дама разгневанная — бьет!

Быть может, ей не подошла компания, где взоры липнут, как будто листья банные? За что — непринципиально. Означает, им положено — пошла по рожам, как белье полощут. Бей, женщина! Бей, милая! Бей, мстящая! Вмажь майонезом лысому в подтяжках. Массируй им мордасы! За все твои будущие матрасы, за то, что ты во всем передовая, что на земле издавна матриархат — отбить, обуть, быть умной, хохотать, — таковая мука — непередаваемо!

Влепи в него салат из солонины. Мужчины, рыцари, куда ж девались вы?! Так охото к кому—то прислониться — как досадно бы это не звучало Бей, реваншистка! Жизнь — как белоснежный танец. Не он, а ты его, отбивши, тянешь. Пол—литра приобретешь за деньги. Как он скучен, хрыч! Намучишься, пока расшевелишь.

Ну можно ли в жилет пулять мороженым?! А можно ли в капронах ожидать в морозы? Самой восьмого брать мимозы — можно?! Виновные, валитесь на колени, колонны, люди, лунные аллейки, вы без нее издавна бы околели! Смотрите, из—под грязного стола — она, шатаясь, к зеркалу пошла.

Фавориты лупили навылет — ни черта! Продырявленный, точно решёта, утешаю ажиотаж: «Поглазейте в меня, как в решётку, — так шикарен пейзаж! Осторожнее, милая, тише Нашумело меняя места, Я ношусь по Рф — как птица отвлекает огонь от гнезда. Всё болишь? Ночами пошаливаешь? Ну и плюс! Не касайтесь рукой шершавою — я от судороги — валюсь.

Нереально расправиться с нами. Невозможнее — выносить. Но ещё невозможней — вдруг снайпер срежет нить! Эту ложечку вертикальную осторожненько соберя, ты отложишь для себя в телекамеру для фамильного серебра. Либо режут мне глаза прожектора? Шарф срывает, шаль срывает, мишуру. Как сдирают с апельсина кожуру.

А в очах тоска таковая, как у птиц. Этот танец именуется «стриптиз». Страшен танец. В баре лысины и свист, Как пиявки, глазки пьяниц налились. Этот рыжий, как обляпанный желтком, Пневматическим исходит молотком! Тот, как клоп — апоплексичен и страшон. Апокалипсисом воет саксофон! Проклинаю твой, Вселенная, масштаб! Марсианское сиянье на мостах, Проклинаю, обожая и дивясь. Проливная танцует дама под джаз!..

Она сядет, сигаретку разомнет. Закажите мне мартини и абсент». Даже ежели — как исключение — вас растаптывает масса, в людском назначении — девяносто процентов добра. Девяносто процентов музыки, даже ежели она беда, так во мне, невзирая на мусор, девяносто процентов тебя. Далеко-далеко, там, где стиль Арт-деко смешивался с этрусскими вазами.

Далеко-далеко, где туман — молоко под лиловыми русскими вязами… Где моя Медико? В холодящем трико, босоножки с грузинскими стразами? На служебном арго ты с наркотиками повязана. Ежели нету Клико, коньячку полкило за фуррор всенародный и кассовый! Не легко? Не просто что на сердечко легло никому никогда не рассказывай. Вальс при свечках Любите при свечках, танцуйте до гудка, живите — при на данный момент, любите — при когда? Ребята — при часах, девчата при серьгах, живите — при на данный момент, любите — при Постоянно, прически — на плечах, щека у свитерка, начните — при на данный момент, очнитесь — при постоянно.

Дворцы сминаемы. А плечи все свежайши и несменяемы. При королевстве чьем? Не ерунда принципиальна, а принципиально, что пришел. Что ты в очах влажна. Зеленоватые в ночах такси без седока Залетные на час, останьтесь навсегда Вамп-2 Вы — вампы, с утра несчастные банты, крутые, как ртутные лампы, Лолиты и Иоланты, пиявки а-ля Вивальди — для вас кровь живую подайте! Мне в птицах шприцы чуются — вы — вампы, беззащитные чудища, трансплантирующие таланты.

Мысль смеялась и рыдала, рожденная кистью Ван Дейка, на данный момент обернулась вурдракулой, Вандеей. Вы — вампы У всех мобильники! Всё больше ненатурального, искусственного. Авто нерест летит из Кунцево.

С обочин мигают, как лампочки, озабоченные вурдавалочки. Мы все дерём у Монтеня, утомились от террора. Но 2-ая материя желает крови от первой. Примешивая к лаванде веселящийся газ, василевские ванды доносили на нас. Вампилова утопили. Вурдалагерная Наша родина, ты сейчас обоюдный вамп. Озы сбросят наркозы, наркотический ямб оставит следы на коже. Я — вамп. Я жизнь сосу из читателей, черепок кровеня.

Но Мадонне Констабиле не прожить без меня. Моей донорской кровью помогая десанту, жизнь вторую открою я Марселю Дюшампу. Катерининская береза тронет бедрами — и мне амба. По-родственному разберемся. Мы — вампы. Васильки Шагала Лик ваш серебряный, как алебарда. Жесты легки. В вашей гостинице аляповатой в банке спрессованы васильки. Милый, вот что вы вправду любите! С Витебска ими раним и любим. Дикие сорные тюбики с дьявольски выдавленным голубым! Сирый цветок из породы репейников, но его голубий не знает конкурентов.

Марка Шагала, загадка Шагала — рупь у Савеловского вокзала! Это росло у Бориса и Глеба, в смехе нэпа и чебурек. Во поле хлеба — чуточку неба. Небом единым жив человек. Их витражей голубые зазубрины — с чисто готической тягою ввысь. Поле любимо, но небо возлюблено. В небе скотины парят и ундины. Зонт раскройте, идя на проспект. Родины разны, но небо едино. Как занесло васильковое семя на Елисейские, на поля?

В век ширпотреба нет его, неба. Толика живописцев ужаснее калек. Давать им сребреники нелепо — небом единым жив человек. Ваши холсты из фашистского абсурда от изуверов свершали побег. Свернуто в трубку запретное небо, но лишь небом жив человек. Не протрубили трубы господни над катастрофою мировой — в трубочку свернутые полотна воют архангельскою трубой! Кто целовал твое поле, Наша родина, пока не выступят васильки?

Твои сорняки всемирно красивы, хоть экспортируй их, сорняки. С поезда выйдешь — как окликают! По полю дрожь. Поле пришпорено васильками, как ни уходишь — все не уйдешь Выйдешь ли вечерком — как будто захварываешь, во поле углические зрачки. Ах, Марк Захарович, Марк Захарович, все васильки, все васильки Нет, ты ему не изменила! На тыльной стороне зеркал ты шепнула его имя. Но он тебя не услыхал. Велики В.

Бокову Лежат велики В лесу, в росе. В березовых просветах Поблескивает щоссе. Попадали, припали Крылом — к крылу, Педалями — в педали, Рулем — к рулю. Да разве их разбудишь — Ну, хоть убей! Огромные, изумленные, Глядят с земли. Над ними — мгла зеленоватая, Смола, шмели. В шумящем изобилии Ромашек, мят Лежат. О их запамятовали.

И спят, и спят. Весенние велогонки Фавориты новейшей веры мчатся, галок распугав — velo-velo — примавера! Повело кота налево! В Думе полевел состав. Многожёнство просвистело — velo-velovelo-love. Душа рвётся из физ. Завихренье в головах. Трассу пробуем, набычась. Не поймём, ни ты, ни я, неземную необычность головокружения. Эй, любовники пространства! Крутит цепи бытия, в руль, как кот вцепившись страстно, жуть горизонтальная! Где камея? Курит траву. Позабыла собственный анклав. Не лавка, а make-лавка.

Всё велюровое лобби, шеф, управляющий лаб. Сердечко перебегает в ноги. Руль бодается рогами, шины пробуют настил. Так на раме, ввысь ногами бык Европу увозил. Запад — ересь. Восток — химера. Западло по части прав. Одолевает лишь вера — вера — velovelo-love. Было всё. Сирена выла. Разбиваемся стремглав.

Руль вонзался у грудь, как вилы. В белокаменных церквах прозвенела примавера: velo-velo-velo-ах! Вечеринка Подгулявшей гурьбою Все расселись. И вдруг — Где двое?! Нет двух! Может, ветром их сдуло? Среди кутежа Два пустующих стула, Два лежащих ножика. Они лишь что пили Из бокалов собственных. Были — Сплыли. Их нет, двоих. Водою талою — Ищи—свищи! Сбежали, как сбегает С фужеров гуд. Так реки берегами, Так облака бегут. Вечернее Я сослан в себя я — Михайловское горят мои сосны смыкаются в лице моем мутном как зеркало смеркаются лоси и пергалы природа в реке и во мне и где—то еще — извне три красноватые солнца горят три рощи как стекла дрожат три дамы брезжут в одной как матрешки — одна в иной одна меня любит смеется иная в ней птицей бьется а 3-я — та в уголок забилась как уголек она меня не простит она еще отомстит мне светит ее лицо как со дна колодца — кольцо Я готов совершить хоть какое грех ради тебя.

Когда судьи мне кинут сроки — от восьми лет до 100 восьми, соображают они, беспощадные, что бессмертен я, чёрт возьми! Возвращение в Сигулду Отшельничаю, берложу, отлеживаюсь в березах, лужаечный, можжевельничий, отшельничаю, отшельничаем, нас трое, наш 3-ий постоянно на стреме, позвякивает ошейничком, отшельничаем, мы новейшие, мы знакомимся, а те, что мы были до этого, как наши пустые одежды, валяются на подоконнике, как странны нам те придурки, дальние, как при Рюрике дрались, мельтешили, дулись , какая все это дурость!

А домик наш в три окошечка через бугор в лесовых массивах просвечивает, как косточка просвечивает через сливу, мы тоже в леса обмакнуты, мы зерна в зеленоватой мякоти, притягиваем, как соки, все мысли земли и шорохи, как мелко мы жили, ложно, турбазники через кустарник пройдут, постоят, как лоси, растают, умаялась бегать по лесу, вздремнула, ко мне припавши, и тенью мне в кожу пористую впиталась, как в промокашку, я весь тобою пропитан, лесами твоими, тропинками, читаю твое лицо, как легкое озерцо, как ты поменялась, милая, как ссадина, след от свитера, но опять как разминированная — спасенная?

Куда б мы сейчас ни выбыли, с просвечивающих бугров нам вслед улетает Сигулда, как связка зеленоватых шаров! Война С другими мирами связывая, глядят очами отцов детки — широкоглазые перископы мертвецов. Вы застали меня живым — не на свалке, не на пьедестале.

Когда все вы трупами стали, вы застали меня земным. Передача идёт живьём, передача наследства миром, биополем, живым эфиром — что мы думаем, как поём. Как потрясно, что я живой! Гламурная революция I На журнальных обложках — люрексы. Уго Чавес стал кумачовым.

Есть гламурная революция. И пророк её — Пугачёва. Обзывали её Пугалкиной, клали в гнёздышко пух грачёвый. Над эстрадой нашей хабалковой звёзды — Галкин и Пугачёва. Мы пытаемся лодку раскачивать, ищем рифму на Башлачёва, угощаемся в даче Гачева, а она — уже Пугачёва.

Она уже очумела от неясной тоски астральной — роль великой революционерки, ограниченная эстрадой. Для какого-то Марио Луцци это просто дела амурные. Для нас это всё Революция — не кровавая, а гламурная. Есть явление российской жизни, называемое Пугачёвщина. А душа все неугощённая! Её воспринимают шизы, как общественную пощёчину. В ресторанчике светской вилкою ты расчёсываешь анчоусы, провоцируя боль великую — пугачёвщину.

На Стромынке словили голого, и ведут, в шинель заворачивая. Я боюсь за твою голову. Не отрубленную. II Галкин — в белоснежном, и в красном — Алла пусть летают в гламурных гала. Глобальное потепление хрюкает над головой. Семидесятипятилетие стоит за моей спиной.

Я хрупкие ваши камеи спасу, спиной заслоня. Двадцатого века камения летят до вас через меня. Туда и обратно нелюди сигают дугою вольтовой. Стреляющий в Джона Кеннеди убил Старовойтову. Нет Лермонтова без Дарьяла.

Конопля горят глаз товары запрещенные к пересылке почтой

На наркоманов не похожи и поют классно . \

27 XG DARKNET 240HZ

Конопля горят глаз все окна tor browser hydra

Петлюра. Конопля.

Кажется, правы браузер тор скачать бесплатно на виндовс Вами согласен

Следующая статья найти сайт через тор hydraruzxpnew4af

Другие материалы по теме

  • Rutor для tor browser
  • Ямайские сорта конопли
  • Скачать песню quest pistols я твой наркотик
  • Что если курить марихуану когда болеешь